Купить билеты на ближайшие даты:

23 Марта (19:00)

Фото Виктор Пушкин

Фото Виктор Пушкин

Фото Виктор Пушкин

Фото Виктор Пушкин

Фото Виктор Пушкин

Фото Виктор Пушкин

Фото Виктор Пушкин

Фото Виктор Пушкин

Фото Виктор Пушкин

Фото Виктор Пушкин

Впервые Юрий Погребничко поставил «Трех мушкетеров» в 1972 году по приглашению Камы Гинкаса и Генриетты Яновской в Красноярском театре. Спектакль многократно видоизменялся, а его сегодняшняя версия — один из главных хитов театра «Около». Здесь приключенческая история про Францию XVII века — одна из самых тиражируемых книг послевоенной России — будто прочитывается на наших глазах советским дальнобойщиком. И его тремя коллегами: Атосом, Портосом и Арамисом.

Режиссер-постановщик
Погребничко Юрий
Художник по костюмам
Бахвалова Надежда
Хормейстер
Рожкова Наталья
Действующие лица и исполнители
Главный чин
Д'Артаньян
Констанция
Французские дамы XVII века
Музыкант 1
Музыкант 2
Музыкант 3
Музыкант 4
Жёлтая лошадь
Гвардеец Коровин
Гвардеец Шендрик
Переводчик
Пресса
Александр Минкин,
В театре «Около» идут три мушкетера
Спектакль так и называется «Три мушкетера», а они там по-настоящему идут — проходят мимо нас, скромно, вдоль стены партера, мимо нашей новой жизни, в своих старых пиджаках с орденскими планками (в молодости, как вы знаете, они повоевали — прославились на весь мир) — проходят через зрительный зал и сцену; оглядываются на нас без любопытства, как на пустое место; и исчезают в сиянии, о котором можно только мечтать…
Мы живем на одной земле, но - в разных мирах. У кого-то свой причал для яхты и свой ангар для самолета, а у кого-то свой крючок на театральной вешалке. Что общего у этих людей? Детство и три мушкетера.
Ватники, валенки, горбушка, чинарик… и в этой сталинской нищете (которая ощущалась душой и кожей как яркое счастье) — в ней три мушкетера: Д'Артаньян, Атос, Портос и Арамис…
Почему три? Их же четверо! Господи, кого волнует арифметика. Да, их 4, а называется 3.
Название не совпадает никогда. Московская особая — вовсе не особая, а самая обычная; французская булка — вовсе не французская; единственная — увы, не единственная, не первая и даже не последняя. Герои войны? — вот они идут вдоль вагона, поют, в кепку звякают медяки. Разве может герой войны, весь в орденах и планках, — побираться? Нет! Нет! Нет! А вот он хромает, в углу рта цигарка, глаза — мимо, чтобы не споткнуться об твой ужас; неужели это Арамис, ходивший во вражеский тыл брать языка? неужели это Д'Артаньян, заброшенный за линию фронта ради подвесок королевы?
Мальчишки играли в трех мушкетеров. Те, кто помладше, только фехтовали (рискуя палкой выбить глаз) и орали «подохни, проклятый гвардеец кардинала!», а те, кто постарше, догадывались принять в игру девчонок, лапали Миледи, тискали Бонасье и катали на раме Королеву.
…Ах, какая тончайшая актерская работа, какое хулиганство. «Дайте мне на память какую-нибудь вашу вещь, — просит Бэкингем, — чтобы целовать ее в разлуке!» И взволнованная Королева, смутившись и не успев подумать, как-то испуганно тронула себя руками сперва пониже — ах! потом повыше — ах! ах!
Интересно, что ей пришло в голову? почему она покраснела?.. Но она опомнилась и дала ему ларец с подвесками, без запаха.
Их разговор дико смешон. Вообразите: единственная тайная желанная встреча, и - вчетвером. Бонасье с Королевой объясняется по-французски, Бэкингем с переводчиком — по-английски, а переводчик с ним — по-шотландски; все дрожат, чтобы их не застукали, абсурд полный, и не мудрено, что Королева в отчаянье — по-русски! — восклицает: «Ничего не понимаю!» (зрители ржут, потому что Королева точно выразила наши чувства, наше смятение). Королева и Бэкингем почти забыли о предметах взаимной страсти, они стоят спиной друг к другу, каждый возбужденно объясняет что-то своему переводчику. И это — любовная сцена? Да! Потому что объяснить, излить душу важнее, чем хватать руками, к тому же в любой миг могут войти. Ах, скачите, мой друг, скачите, спасайтесь!
А лошадь… Боже мой, как лошадь смотрит на нас (людей) добрыми насмешливыми глазами, горделиво и смущенно улыбаясь, и помахивая… Хвостом? Нет, это не елка в детском саду, это театр. Она помахивает дамской сумочкой, может быть, там овёс…
В спектакле «Около» Королева написала герцогу Бэкингему письмо и спрятала на груди (всё, как в романе Дюма-отца), Кардинал узнал, Королеву обыскали (хо-хо), Рошфор принес, Король прочел и ухмыльнулся:
— Вы оказались правы, Кардинал! Здесь ни слова о любви, зато много о Вас, Ваше Высокопреосвященство.
— Прочтите, Ваше Величество.
— Вслух?
— Да.
— «Кардинал — сука!»
Довольно энергичное и в то же время весьма лаконичное письмо. И, согласитесь, что оно действительно много говорит о его высокопреосвященстве.
Людовик XIII с удовольствием прочел кардиналу Ришелье письмо вслух, а что оно такое короткое — то это Дюма-шпана, с Хивы, с Таганки.
…Беззубые ветераны-герои Атос, Портос и Арамис стучат в домино, на серых засаленных пиджаках — планки солдатского ордена Славы, под пиджаками — старые шрамы, а рядом в песочнице истекают кровью беззубые новобранцы Атос, Портос и Арамис (молочные выпали, а коренные еще не выросли). Что у них общего? — Геройская натура! Добыть подвески в чужой стране или взять дворец Амина — ты действуешь вне закона, без письменного приказа. Идешь на смерть… А ради чего?
…Хотите два часа счастья за 300 рублей? — купите билет на «Три мушкетера» в театр «Около» (полное название «Около дома Станиславского»).
Это шедевр мирового класса.
Если вам от 3 до 23 — вам ужасно понравится.
Если вам от 24 до 40 — вы будете очарованы талантом, тонкостью игры, остроумием, мастерством.
Если вам… в общем, если вы советский — вы поймете, что до сих пор никто и никогда так красиво не рассказывал вам вашу жизнь, ваше детство, ваши мечты, любовь… Вы (как в детстве!) поскачете в Лондон (не заметив Ла-Манша) — всех убьете по дороге, спасете Эльку-Королеву, и ничего вам не сделает сука-Кардинал, и не поймает участковый Рошфор, а Катька-Бонасье споет под гармошку «ах, кавалеров мне вполне хватает, но нет любви хорошей у меня», и, высунув голову из-под одеяла, Д'Артаньян крикнет: «Катя, я здесь!», но она не услышит, она поет…
В этом спектакле мушкетеры (вместе с Королем) и фрейлины (вместе с Королевой) поют песни, которые вроде бы так недавно пела вся страна (не Франция), а теперь — никто. А песни замечательные, и поют их так, что на лицах публики расползаются счастливые улыбки… А какая Королева! А какая Констанция! А какая Миледи! А фрейлины! Изумительные девушки — все красавицы! И это неудивительно, когда на них смотрит юный Д'Артаньян. Но это еще понятнее, когда на них смотрит старый Д'Артаньян.
Спектакль весь сделан из добра, любви и души; не спектакль, а облако в штанах.
Ах, Король, дворовый олух! ах, девки — всегда умевшие из ничего сделать бальное платье. Конечно, там нет брильянтовых подвесок, но там нет и подделки, никакого чешского хрусталя. И когда Королеве, умирающей от страха и стыда, прямо на бал (в точности как у Дюма-отца) доставляют ларчик из Лондона, она дрожащими пальчиками надевает на розовые девчачьи ушки сверкающие елочные шары. Король счастлив, Кардинал-сука в бешенстве кусает губы, публика хохочет — это, конечно, Лувр! конечно, королевский бал! И как полагается — живой оркестр (у Людовика не только синтезаторов, даже и патефонов не было). Но поскольку это Дюма-шпана, то, сами понимаете, никаких флейт и виол. Гитара, гармошка, раздолбанное пианино и, конечно, не менуэт, а танго, братцы, знойное танго.
Всё красиво; дудит пароход (за двести лет до изобретения парохода). А казнь совершается монотонно и спокойно, и как-то по-колымски.
— Именем Короля, — повторяет Рошфор без всяких эмоций, — именем Короля, именем Короля, именем Короля…
И при каждом повторе исполнители бревном разбивают голову очередному… Кому? — имен нет ни в приказах, ни на общих могилах. Только пока один исполнитель обмывает бревно после ночной смены, другой — мелом ставит черточки на стене. Сколько прибавилось черточек — столько убавится пайков. Невесело? Что ж, жизнь — она всякая бывает; давайте лучше еще споем.
Что же мы споем? Дюма-отец дал маху! Мушкетеры не поют. Ни разу в шести томах эпопеи. Но ведь в жизни они пели sans doute (без сомнения, фр.). И ясно как божий день — не «пора-пора-порадуемся», не эти сладкие слюни. Это ж не охранники. Это спецназ ГРУ Людовика XIII — мастера жестоких операций хоть в своей столице, хоть в чужой. Вот они идут — согбенные спины, но прямые души — и поют правильную песню (муз. К. Молчанова, сл. А. Галича):
Сердце, молчи
В снежной ночи…
В поиск опасный
Уходит разведка…
С песней в пути
Легче идти,
Только разведка
В пути не поёт,
Ты уж прости.

Ветераны игры в три мушкетера. Они играли в войну, потом ушли на войну, потом ковыляли на деревянной ноге с протянутой рукой… А теперь они бредут мимо песочницы, в ушах звенит, им кажется, что барабан бьет тревогу, зовёт в атаку. И старый Д'Артаньян (а в спектакле есть и молодой, времен брильянтовых подвесок), старый Д'Артаньян протягивает руку за маршальским жезлом, но в этот миг неприятельское ядро ударяет его в грудь, и любимый герой произносит обращенные к мертвым друзьям (в точности как у Дюма-отца) последние слова последнего романа о мушкетерах:

— Атос, Портос — до скорой встречи. Арамис, прощай навсегда!
* * *

Об этом спектакле можно писать роман-биографию, можно — историю, учебник истории. Чем больше вы знаете — тем больше получите. Чем вы надменнее — тем меньше. Надутый индюк со своею надушенной раскрашенной индюшкой — не получат ничего. Даже не ходите, потому что с индюшкиной точки зрения — это не спектакль, а просто позор.

В этом спектакле слоёв — бесконечно. В попытках всё рассказать и всё объяснить можно устать самому и утомить читателей, а толку?
Вот дерево. В поисках его души можно стругать и стругать палочку; и вот уже она тоньше спички; еще чуть-чуть — и переломилась. У ног — кучка стружки, в руках — ничего. А где же дерево?
Читать полностью
Оставьте свой отзыв
 
 
 
Поделиться